Эксперт Лана Раванди-Фадаи оценила запас прочности иранской экономики в условиях войны Поделиться
Вооруженный конфликт на Ближнем Востоке переходит в фазу высокоинтенсивного истощения. Истощения, прежде всего, для Ирана, чья промышленная, военно-политическая инфраструктура и крупнейшие города вот уже вторую неделю подвергаются массированным ракетно-бомбовым ударам со стороны США и Израиля.
тестовый баннер под заглавное изображение
В условиях этого подлинно эпического противостояния стократно возрастает роль иранской экономики, обеспечивающей жизнеспособность Исламской Республики. О её специфических особенностях и запасе прочности мы поговорили с Ланой Раванди-Фадаи, старшим научным сотрудником Института востоковедения РАН, руководителем Восточного культурного центра ИВ РАН.
-Какое место иранская экономика занимает в мировой табели о рангах, а также среди экономик государств ближневосточного региона?
— Экономика Исламской Республики – отнюдь не маленькая региональная, а крупная экономика среднего эшелона мира, просто сильно «приглушённая» санкциями и финансовыми ограничениями. По оценкам МВФ, в номинальном выражении Иран – это порядка $376 млрд ВВП. Это даёт ему место примерно в середине первой полусотни крупнейших экономик мира: не «топ-10», но и точно не периферия.
А если считать по паритету покупательной способности – то есть, по реальному объёму производства внутри страны, а не по курсу валюты, – Иран выглядит гораздо крупнее: около $1,93 трлн по ППС, то есть, уже уровень первой четверти стран мира.
Теперь о том, как он смотрится на Ближнем Востоке. Здесь важно понимать: в регионе есть «нефтяные витрины» с очень высоким доходом на человека и относительно небольшим населением, а есть «большие страны» с крупными внутренними рынками. Иран – как раз из второй категории. Если сравнивать по номинальному ВВП, то в ближневосточной группе он заметно уступает Саудовской Аравии (около $1,32 трлн) и ряду экономик, которые глубже встроены в мировые финансы, например, Израилю и ОАЭ. Но при этом Иран всё равно остаётся одним из крупнейших «тяжеловесов» региона: он экономически больше, чем Ирак, Катар или Кувейт.
Не нефтью единой
-В чём сила иранской экономики?
-Её сила не в том, что она самая богатая «на душу», а в том, что это большая, относительно разнообразная, с огромным внутренним рынком. К тому же эта экономика умеет жить в условиях давления (Иран живет под западными санкциями более 45 лет – «МК»). У Ирана почти 88 миллионов населения, и это автоматически означает масштаб спроса, рабочей силы, внутренней кооперации и промышленной базы.
Вторая опора – это, конечно, энергоресурсы и связанная с ними инфраструктура: нефть, газ, нефтехимия. Но важно, что Иран, в отличие от ряда соседей, не чистая «нефтяная витрина»: у него исторически есть производство, агросектор, инженерные и технологические школы, которые позволяют поддерживать экономику даже тогда, когда внешние каналы закрываются.
Это и создаёт ту самую «выносливость», о которой часто говорят аналитики: экономика может быть неэффективной, может быть под инфляционным давлением, но она не выключается одним санкционным пакетом. То есть, Иран – это не богатейшая экономика Ближнего Востока, но одна из самых больших и устойчивых. Её сила – в масштабе, внутреннем рынке и способности выживать под давлением, а не в красивых номинальных цифрах на душу населения.
-Какие отрасли являются базовыми, системообразующими?
-Если смотреть на структуру иранской экономики глазами крупных международных аналитических центров – МВФ, Всемирного банка – то её устройство довольно специфическое. Она одновременно ресурсная и индустриальная, что отличает Иран от многих соседей по региону. Самым очевидным и исторически базовым сектором остаётся нефтегазовый комплекс. Иран обладает одними из крупнейших запасов углеводородов в мире: по данным BP и Международного энергетического агентства, страна входит в число лидеров по запасам как нефти, так и природного газа.
Именно эта отрасль десятилетиями формировала валютные поступления, бюджетные доходы и стратегическое значение страны на мировой энергетической карте. Нефть и газ – это не только экспорт, но и целая цепочка связанных отраслей: переработка, нефтехимия, транспортировка, энергетика. Поэтому энергетический сектор остаётся своего рода «скелетом» экономики.
-Но экономическая модель не является чисто ресурсной, как может показаться со стороны?
-Важная особенность Ирана как раз в том, что он не превратился в экономику, живущую только за счёт добычи. Санкции и ограниченный доступ к мировым рынкам парадоксальным образом подтолкнули страну к развитию собственной промышленной базы. В стране довольно сильны машиностроение, металлургия, производство цемента, а также автомобильная промышленность – Иран долгие годы был крупнейшим производителем автомобилей на Ближнем Востоке. Международные экономические обзоры часто отмечают, что именно промышленный сектор стал ключевым элементом экономической устойчивости страны в условиях внешнего давления.
Ещё один системообразующий сектор – нефтехимия. Она выросла на базе дешёвых углеводородов и сегодня является одной из главных статей несырьевого экспорта. Многие аналитики рассматривают нефтехимию как попытку Ирана уйти от простой продажи сырья и зарабатывать на более глубокой переработке. Кроме того, довольно заметную роль играет сельское хозяйство. Иран – крупная страна с разнообразным климатом, и аграрный сектор обеспечивает продовольственную безопасность и занятость значительной части населения. Это не главный источник дохода, но стратегически важный сектор для внутренней стабильности.
-Какие сферы находятся на вторых ролях?
-Здесь чаще всего называют финансовый сектор, высокотехнологичные сервисы и международную торговлю услугами. Причина понятна: санкции и ограниченный доступ к глобальной финансовой системе не позволили этим направлениям развиваться так же активно, как в соседних экономиках Персидского залива. Туризм, банковские услуги, глобальные инвестиции – всё это существует в Иране, но не играет той роли, которую могло бы играть при более открытой экономике. Поэтому структура экономики Ирана выглядит так: в основе – энергетика, промышленность и нефтехимия, которые формируют её устойчивость и экспортный потенциал. А сервисные и финансовые отрасли остаются менее развитыми не столько из-за внутренних ограничений, сколько из-за политико-экономической изоляции последних десятилетий. Именно поэтому многие эксперты называют иранскую экономику «экономикой выживания и адаптации»: она не самая эффективная и не самая богатая, но у неё есть редкое для региона сочетание – ресурсы, население и собственная индустриальная база.
Главный игрок — государство
-Каково соотношение государственного и частного секторов в экономике, и насколько велик контроль властей над бизнесом?
-Если смотреть на иранскую экономику с точки зрения структуры собственности, то она довольно сильно отличается от классических рыночных моделей. Иран – это не полностью государственная экономика, но и не экономика свободного частного предпринимательства в западном понимании. Скорее, это система, где государство и связанные с ним структуры играют доминирующую роль, а частный сектор существует рядом с ними и часто зависит от их правил игры. По оценкам Всемирного банка и ряда международных исследовательских центров, государство напрямую или косвенно контролирует значительную часть ключевых отраслей – прежде всего, энергетику, нефтегазовый сектор, крупную промышленность, банковскую систему и инфраструктуру. Это исторически сложилось ещё после исламской революции 1979 года, когда значительная часть экономики была национализирована. С тех пор структура собственности немного изменилась, но государство всё равно остаётся главным экономическим игроком.
Однако есть ещё один важный элемент, который делает иранскую модель особенной. Помимо чисто государственных компаний существует большая сеть так называемых полугосударственных фондов и организаций – благотворительных фондов, религиозных экономических структур и различных институтов, связанных с государственными и религиозными элитами. Эти структуры формально не являются государственными корпорациями, но фактически обладают огромными экономическими активами и политическим влиянием. Многие аналитики отмечают, что именно через них проходит значительная часть крупного бизнеса.
-Какова роль Корпуса стражей исламской революции и связанных с ним хозяйственных структур?
-Очень заметная. За последние два десятилетия они стали участниками крупных инфраструктурных проектов, строительства, энергетики и логистики. Это усилило влияние государства и силовых институтов на стратегические отрасли. При этом говорить, что частного сектора в Иране нет, было бы неправильно. Он довольно активен, особенно в торговле, сфере услуг, малом и среднем бизнесе, строительстве, сельском хозяйстве и части промышленности. Многие предприятия формально приватизированы, и в городах существует довольно развитая предпринимательская среда.
Но здесь есть важная особенность: правила игры во многом определяются государством. Доступ к финансированию, крупным контрактам, импортным лицензиям или стратегическим рынкам часто зависит от государственных решений и регулирования. Поэтому частный сектор нередко действует в тесной связке с госструктурами или старается не вступать с ними в прямую конкуренцию. В итоге экономическая модель Ирана обычно описывается экспертами как гибридная. В ней сочетаются элементы государственной экономики, мощные полугосударственные структуры и достаточно живой, но ограниченный частный бизнес. И именно эта комбинация, по мнению многих аналитиков, позволяет системе сохранять устойчивость даже в условиях санкций и внешнего давления, хотя одновременно она снижает эффективность и приток инвестиций.
Запас прочности — не бесконечный
-По данным Центрального банка Ирана (CBI), по состоянию на конец января 2026-го годовая инфляция в стране достигла 44,2%. А по информации Ассошиэйтед Пресс, в феврале национальная валюта обвалилась до рекордно низкого уровня в 1,65 млн риалов за 1 доллар (минус половины стоимости за год). Ситуация с ценами и нацвалютой явно выглядит ахиллесовой пятой иранской экономики. Насколько эти факторы для неё критичны?
-Экономика Ирана устойчива в плане выживания (она не развалится завтра), но она абсолютно неустойчива к социальным потрясениям. Высокая инфляция и рекордно слабая валюта — это бензин, который при любой политической искре воспламеняет улицы. Соответственно, это и есть главная уязвимость страны в условиях любых внешних угроз. Эти показатели являются не просто временными трудностями, а фундаментальными факторами, которые по-настоящему критичны для иранской экономики. Падение курса риала до 1,65 млн за доллар — не просто цифра, это обвал доверия к государству. Для сравнения, до повторного введения жестких санкций в 2018 году курс был около 35-40 тысяч. Обесценивание в десятки раз означает, что сбережения иранцев, сделанные в риалах, полностью уничтожены.
Население и бизнес отказываются хранить сбережения в национальной валюте, скупая доллары, золото или недвижимость. По оценкам экспертов, только за последний год из страны было выведено от $15 до $20 млрд. Кроме того, хотя Иран пытается развивать импортозамещение, многие товары (от комплектующих для промышленности до лекарств и зерна) зависят от импорта. Падение риала мгновенно делает его дороже, подстёгивая инфляцию. Цифра в 44,2% годовых — это усредненный показатель. Реальная ситуация для простых иранцев гораздо хуже.
-В чем это выражается?
-Инфляция на товары первой необходимости значительно выше средней: по данным CBI, цены на них выросли на 75,7% в годовом выражении. В январе-феврале 2026-го красное мясо подорожало с $10 до $17 за килограмм, а молоко — вдвое.
Зарплаты не успевают за таким ростом цен, даже если их номинально повышают. Поскольку деньги теряют смысл, люди вынуждены переходить к бартеру или закупкам по ночам, когда цены снижают. Эти проблемы фактически нейтрализуют преимущества иранской экономики — огромные запасы нефти и газа, развитую промышленность, людской потенциал.
Именно рост цен и обвал валюты стали триггером массовых протестов в декабре-январе. Экономические трудности моментально переводят недовольство в политическую плоскость. При этом у властей сужена база для маневра: из-за санкций Иран не может продавать нефть открыто. Экспорт идёт по «серым» схемам и со скидками, в основном в Китай. Это снижает валютную выручку. Чтобы закрыть бюджетные «дыры», вызванные нехваткой нефтедолларов, правительство вынуждено включать печатный станок. Эмиссия риалов раскручивает инфляцию дальше, что снова давит на курс — и круг замыкается.
-Насколько же велик запас прочности у иранской экономики в условиях текущего вооруженного противостояния с Израилем и США, как долго она может продержаться?
-Безусловно, запас прочности у иранской экономики есть, но он не бесконечный, как и у всех стран. Главное, что она будет менять формат выживания, а не «ломаться» в один день. Иран – это большая страна с огромным внутренним рынком и большим опытом жизни под санкциями. Экономика страны не похожа на модель, которая держится на внешнем финансировании и одном экспортном канале. Даже когда внешние связи режут, у Ирана остаются базовые источники устойчивости: внутренняя производственная база, агросектор, энергоресурсы и привычка обходиться без идеальных импортных цепочек. Это и есть тот самый «запас прочности».
Но сейчас важнее другое: война и санкционное давление бьют по самым уязвимым точкам – по валюте, инфляции, ожиданиям и логистике. При этом рынок капитала проседает, а бюджетный баланс ухудшается. Это означает, что экономике становится тяжелее «дышать»: дорожает импорт, усложняются расчёты, растёт стоимость денег и усиливается давление на домохозяйства.
Сколько она может продержаться? В первые недели даже жёсткого противостояния экономика, как правило, держится. Парадоксально, но война часто даёт эффект мобилизации: государство быстрее перераспределяет ресурсы, усиливает контроль, сжимает импорт «не первой необходимости», наращивает субсидирование критических отраслей. В Иране такие механизмы давно отработаны.
-А если боевые действия, изматывающие страну вкупе с глухой экономической изоляцией, затянутся слишком надолго?
-Это и есть самое опасное, поскольку одновременно будут сохраняться три вещи: длительный сбой логистики, давление на экспортные доходы и рост внутренней инфляции. Поскольку тогда включается усталость: людям становится трудно жить, бизнесу – работать, а государству – компенсировать всё деньгами. И здесь многое зависит от того, насколько серьёзно затронуты нефтяные потоки и морские маршруты. Как отмечают энергетические аналитики, ключевой нерв – это перевозки и транзит через Ормузский пролив: даже риск перебоев влечёт рост издержек, страхования и цен, а длительные нарушения способны резко ухудшить региональную экономику и финансовую стабильность.
При этом важно понимать: даже если Ирану становится тяжело, это не означает, что он «закончится». Скорее, он перейдет в более жёсткий режим функционирования – на экономику военного времени: больше контроля над ценами и валютой, больше приоритета базовым товарам и оборонной промышленности, меньше пространства частному бизнесу, больше серых схем внешней торговли. Этот режим неприятный, но он позволяет тянуть долго. Вопрос в том, «выдержит ли», а в том — «какой ценой».
Материал по теме: Аналитик рассказал, как конфликт на Ближнем Востоке отразится на экономике России и жизни граждан